Top-soc

Улюлюйск, который мы потеряли

Долгие поиски улюлюйских краеведов в районной библиотеке увенчались находкой подшивки «Улюлюйскіхъ Вѣдомостей». Со страниц этой старинной газеты перед нами встаёт величественный образ Улюлюйского края, который мы потеряли. Купола церквей, лихая улюлюйская тройка, тезоименинство действующего губернатора... Как тут сдержать слёзы?


На фото: празднование тезоименинства Улюлюйского губернатора

Унтер-офицер Палченко

Старшего унтер-офицера Петра Иванова Перегибай-Палченко все звали просто: Палченко, и даже в приказах по полку он, вопреки строжайшему распоряжению его превосходительства губернатора от 11 маия **** года и командира полка от 7 июля и 20 августа того же **** года, - так вот, даже и в приказах по полку он числился под сокращённым наименованием Палченко. Поэтому и мы его будем называть Палченко.

Пётр Иванов Палченко был сверхсрочнослужащим. За долгую беспорочную службу он получал два с полтиной улюлюйских рубля надбавки, лишнюю пару сапог и пользовался ещё некоторыми привилегиями, из которых он больше всего дорожил обращением командира роты поручика Яблоновича-Датского. Яблонович-Датский был потомственным дворянином и имел университетское образование, хотя и не вполне оконченное. Палченко он единственному из солдат роты говорил "Вы" и обещал фельдфебельское звание не позднее весны следующего года. Всё это очень льстило унтер-офицерскому самолюбию Палченко, который всякий раз после общения с господином поручиком приходил в радостное настроение, выражавшееся у него в удвоении ярости по отношению к новобранцам, которых он бил руками, ногами и прикладом винтовки и велел чистить себе сапоги до божественного, как он говорил, блеска.

На фото: унтер-офицер Пётр Иванов Перегибай-Палченко

В тот день Палченко находился в увольнении. Увольнение он всегда проводил одним и тем же образом: целый день слонялся по городу, глазея на прохожих и раскрывая рот всякий раз, когда воронья стая, надоевши сидеть на одном дереве, вдруг взмывала в воздух и перемещалась на соседнее. Бесцельное брожение заканчивалось обыкновенно около пяти вечера, когда Палченко, в зависимости от настроения, заходил в чайную или в трактир и заказывал себе стакан чая или рюмку водки. Осушив указанные стакан или рюмку, он громко вздыхал, крякал и возвращался в казарму муштровать новобранцев.

В этот раз Палченко, несколько поколебавшись между трактиром и чайной (они располагались в соседних зданиях), зашёл в чайную и выпил не один, а целых два стакана чая. Как произошло это досадное недоразумение, Палченко и сам не помнил, но факт был налицо: вместо одного стакана чая было выпито два. Рассердившись на самого себя за нарушение им же установленного порядка, Палченко вышел из чайной и направился в казармы. Здесь он совершил второй странный и даже как будто непозволительный поступок: вместо того чтобы пройти напрямик вниз по улице, он свернул в городской сад. Путь его искривился: понятную и благонамеренную прямую линию сменила в высшей степени сомнительная и неустойчивая кривая. Как могло это предприятие, так сомнительно начавшееся, закончиться хорошо? Оно и не закончилось.

Едва Палченко прошёл сотню шагов по дорожке сада (довольно, кстати сказать широкой - по ней езжали иногда и коляски и даже мужицкие телеги, если была в том надобность), как сзади он услышал шум, переросший в грохот. Палченко бросился в сторону и тут же вытянулся по стойке "смирно". По дорожке катил недавно купленный на средства городской казны губернаторский автомобиль. Автомобиль изрыгал грохот и вонь, а губернатор (надо сказать, довольно злобный старикашка) - проклятия. Перевесившись через борт, он грозил Палченко кулаком и что-то кричал, из чего Палченко разобрал только "Смирно, дурак!" Палченко выпрямился ещё сильнее. Автомобиль между тем скрылся в противоположном конце аллеи, унеся с собой его превосходительство.

Как хорошо было известно Палченко из Установлений и Положений по армии и по Улюлюйскому краю, общим число до двух или трёх десятков, но пересказывавших и дополнявших одно другое, приказ начальствующего лица может быть отменён только лицом, отдавшим приказание, либо лицом выше его по должности. Губернатор, проезжая в адской машине, отдал Палченко недвусмысленное, несмотря на грубую форму и грохот автомобиля, приказание стоять смирно. Палченко и стоял.

{ads1}

На Улюлюйск опустилась ночь, а Палченко всё стоял по стойке смирно и не смел шевельнуться. Впрочем, слово "не смел" здесь выглядит не вполне подходящим. У него и мысли-то такой не было, чтобы от приказания отступить, и, как у всякого исправного служаки, не могло быть. На утро в полку был объявлен розыск пропавшего унтер-офицера. Палченко довольно быстро нашли - он всё стоял на прежнем месте в городском саду, но сдвинуть с места поисковой команде его не удалось. Тогда на место явился сам Яблонович-Датский, которому Палченко доложил всё, произошедшее с ним в течение вчерашнего вечера. Сперва поручик хотел рассердиться на Палченко и даже начал было читать ему лекцию о свободе воли, но, вспомнив параграфы 5 и 6 приказа №11 от 12 января **** года, грозившего ссылкой в дальние поселения как нарушившему приказ, так и тому, кто его к оному преступному деянию подстрекает, осёкся. Похлопав глазами, он велел Палченко оставаться на месте и отправил вестового с рапортом к командиру полка. Командир полка тоже сперва хотел было рассердиться и уже занёс ногу, чтобы топнуть, и раскрыл рот, чтобы проорать что-нибудь громовое, как вспомнил те же параграфы приказа №11 от 12 января **** года, а также параграф 8, не делавший исключения даже и для полковников, поставил ногу на место, закрыл рот и тоже осёкся. Подумав, он решил обратиться непосредственно к губернатору, для чего велел денщику поставить самовар для скорого завтрака и седлать коня, ибо "выезжаю сразу же после завтрака".

Однако, выпив четвёртую чашку чая, командир полка ехать куда-либо прямо сейчас раздумал. "Гришка! Рассёдлывай Позумента!" - крикнул он денщику и задумался. Стоит ли беспокоить господина губернатора по такому ничтожному поводу? А ну как у него вздутие живота после слишком обильного принятия пищи и он ещё, чего доброго, вместо исполнения рапорта наложит на полковника взыскание за распущенность солдат полка - ведь не просто так крикнул он Палченко "смирно". Видимо, вид у Палченко был несоответствующий, позорящий, надо полагать, честь мундира и его, господина полковника, честь. Рассудив так, решил он не отправляться сегодня к губернатору лично и даже не отправлять ему рапорта с вестовым, а обождать пару дней, пока происшествие это, о котором его превосходительство, чего доброго, до сих сердится, не изгладится из его памяти и можно будет доложить о нём не опасаясь кары и с верной надеждой на успех.

Так дело было отложено на пару дней, превратившихся в две недели, а потом и в два месяца. А потом уже и совестно было как-то напоминать господину губернатору. Ведь как давно уже было, а до сих пор не доложено! Наверняка будет кричать и наложит взыскание. Как пить дать, наложит. А Палченко всё стоял в городском саду. Дождь вымачивал его мундир, его фуражку и русые кудри, наливал полные сапоги воды, щекотал в носу и заставлял булькать, как утопающего. Солнце, сменявшее дождь, высушивало Палченко и его облачение, постепенно линявшее, истрепывавшееся. Пришла зима. Дети лепили снежки и бросали в неподвижного истукана, облепливали снегом, как снежную бабу. Более рассудительные прохожие стряхивали снег, сердобольные бабы - почему-то тайком - кормили его пряниками и жалели нелёгкую солдатскую долю. Палченко всё стоял. Говорят, от долгого стояния он наконец обратился в каменный столб. Этот столб и сейчас показывают в городском саду, в том месте, где дорожка, ведущая от дома Голощопова к лавке Иванцевых делает кругаля, огибая вековечный дуб, который не смогли выкорчевать при устроении сада. Вот под этим дубом-то и стоит каменный столб, бывший когда-то унтер-офицером Палченко.